Так сладко вскрыть мешок тугой,
Отборное зерно перебирая
Изголодавшейся рукой.

Георгий Шенгели


Женщины, которые ждут и при этом занимают себя «работой», опасны, хоть в быту и неприхотливы. Потому что как только Женщину научат ждать, то кротость её обернется моросящим дождем и спутанными нитками заднего двора, уборка же будет нетерпеливым заметанием крошек под громадный ковер. Но если башня крепка и холодны камни, если зеркало висит на противоположной стене, потертое и неясное, похожее больше на состарившийся щит Персея, чем на непременный атрибут девичьей спальни, и все, что ты имеешь – гобелен историй, который ты видишь в проем окна, который и платье тебе, и постель, то не пройдет и недели после празднования даты твоего совершеннолетия (в подарок – фиалковый моток и золотая веревка), как за окном появится сияющий Рыцарь, насмешливый и прямой, и по дороге сотканного тобой ковра сначала заберется в горло, а потом добредет до сердца. И хуже всего то, что он ни мечник, ни лучник – копейщик под защитой Девы Озера, возлюбленный жены Короля.
И теперь ломаются иглы, края ножниц становятся тупыми, ты не различаешь цветов за пеленой густого света: мороком и туманом окутана башня и ты, земная наместница норн и мойр, в единственном лице спускаешься вниз, распуская гобелен, обвязанная снежной сетью и золотой вервью схватившая волосы, бредешь босиком, подбородок дрожит и тянется вниз, в руках – черничные чернила из раздавленных ягод.
Лодка ожидает, белая как высушенная кость, не двигаясь почти, но через борт тяжело перелезать – ты чувствуешь себя полной, как будто в живот всадили надутый шар, и пустой, как будто у этого шара на самом деле ни ног, ни головы, ни ресниц. На борту царапаешь дикое «Shalott», скулишь и ложишься на спину – стороны света теперь высоки, хоть небо близко и нежно.
Говорят, в этом вся суть трагедий: слишком быстрая смена возможностей в соединении с неторопливость хода и тройственным единением мест и координат подходящей размерности. На ночное небо тоже натянута сетка – как будто канва, но фонари, стерегующие течение, и доспехи, гудящие от звука взлетающих птиц, всего вернее тебе говорят: обрезала бы ты, Рапунцель, волосы, не пришлось бы прятаться под шапкой или в хрустальном гробу.
А теперь – бесконечные пузыри всплывающих женщин, и молчание их на дне, пока сам Виновник не вымоет твое озеро, ища соль, и снежную статую твою не опознает словами: «Влюбленные - рука в руке. Как одиноко мне!».
Дети твои медузами расползаются через бегущие реки.